Вологодчина литературная

Ольга Фокина: «Поэзию списывать рано»

Елена Легчанова

Ольга ФокинаНа разговор к Ольге Фокиной я – случайно, конечно,  – пришла в день памяти ее мамы. Мне показалось, я не вовремя, но Ольга Александровна заметила: «Наоборот. Мама для меня – основа основ; моя родина и мама – без них бы ничего у меня в жизни не получилось, и меня как поэта тоже не было бы». И разговор, вопреки печальной дате, получился светлым и легким.

Ольга Александровна, ваша дорога в жизни не была легкой. Военное детство, смерть отца, голод, труд… Что помогало вам не сдаться и не утратить внутреннего стержня?

Если коротко – инстинкт выживания. Пример старших. Позднее – литература. Помощь и неравнодушие окружающих. Мои корни…

О корнях. Чем была и остается для вас ваша деревня, ваша малая родина? Какой она предстает в воспоминаниях и какой она видится вам теперь?

«Мои родные. Слева направо: братья Акиндин, Владимир, Валентин, Николай. В центре – мама. На переднем плане – дочери Акиндина Светлана и Вера. На фоне нашего дома в деревне Артемьевская». Фото из личного архиваДеревня – начало всех начал. Труд на земле священен, он кормит не только материально, но и нравственно. В труде рождаются песни, человеческие личности обретают колорит, особинку. В единении с природой человеку радостнее жить. Когда я училась в Москве, мне, выросшей на земле, всегда не хватало зелени – я приходила в парк около Кремля и ходила по траве, так по ней скучала. Нынешнее время, конечно, лишает возможности хозяйничать по-старому. Коллективное хозяйство уничтожили, а фермерское не создали – для него нужно много рук, взаимозаменяемость, а деревенские семьи сейчас маленькие. Поэтому деревня потихоньку вымирает. Сейчас на моей малой родине (деревня Артемьевская Верхнетоемского района Архангельской области – прим. авт.), как и везде, много невспаханных, незасеянных полей; местами лес подступает прямо к домам… Но для меня это все равно драгоценно. Я постоянно езжу в деревню, ее любят мои дети и внуки. Дочь Ингу я впервые привезла в деревню в трехмесячном возрасте. Побегу за земляникой – Ингу с собой, под елками ее перепеленаю, дальше иду… Сын у меня вообще в деревне родился. И они не мыслят жизни без деревни, не было ни одного лета, чтобы мы туда не приехали. Сейчас у нас там целое родовое гнездо: хозяйство младшего брата, мой домик, домик Инги. Там – наши истоки, там – поэзия. Внучата, пожив в деревне месяц, с сожалением возвращаются в городскую квартиру…

Ольга Фокина – студентка медучилища (в нижнем ряду в центре). Фото из личного архиваЯ читала, что ваш старший брат тоже писал стихи – откуда у вас в семье тяга к литературе?

От мамы. Она с детства баюкала нас стихами Лермонтова и Пушкина, Сурикова и Плещеева – что помнила из школьной программы. Мама закончила 4 класса церковно-приходской школы – для сельской местности того времени это было очень приличное образование. До конца своих дней она писала мне и всем четверым братьям письма, держала нас в курсе событий своей жизни. Отец окончил всего полкласса, и мама, помню, смеялась, когда приходилось исправлять за ним ошибки в колхозной ведомости. Поэзия, песня у нас в семье звучали постоянно – за работой мама всегда негромко напевала. Она поощряла в нас и тягу к знаниям, напутствовала, чтобы хорошо учились, много читали. Все мы в семье были заядлыми книгочеями.

Студенческие годы в Москве. Поэтический семинар Н.Н. Сидоренко. Ольга Фокина – третья справа. Фото из личного архиваБрат Валентин был романтик, бредил литературой – из-за этого два года однажды просидел в одном классе: на уроках алгебры и геометрии под партой все время читал книжку. В шестом классе писал научно-фантастический роман, что-то выдумывал о бессмертии… Старший брат Акиндин – он всегда был для нас ориентиром – прекрасно пел, читал Маяковского. Книг не хватало, всё, что было в сельской избе-читальне и у соседей, мы перечитали. Жизнь была беднейшая, но – насыщенная: я убедилась, что когда извне ничего не дается, стараешься изобрести что-то сам. Есть такой афоризм: «Человечеством движет нужда» – наверное, суть творчества в этом же.

Молодой поэт Ольга Фокина на IV Всесоюзном совещании молодых писателей. Фото из личного архиваКак восприняли в семье то, что вы ступили на поэтическую стезю?

Братья мой выбор однозначно одобрили. А мама поначалу относилась с некоей настороженностью, недоверием. В деревне самые уважаемые профессии – медик и учитель. Мама говорила: мол, работала бы фельдшером, пользу бы людям приносила, а стишки – какой от них толк?.. Хотя сама всю жизнь со «стишками» дружила, и незадолго до смерти я специально записала ее голос на кассету, понимая, что это будет мне долгая память о ней. Там она читает стихи Пушкина, Плещеева, Некрасова: «Поздняя осень, грачи улетели, лес обнажился, поля опустели…»

Мама просто боялась отпускать меня – вдруг собьюсь с пути. Ей хотелось бы, чтоб я вышла замуж, была рядышком. Потом смирилась, приняла, а за одно стихотворение даже похвалила (за всю жизнь всего за одно!). Это было стихотворение, написанное к 50-летию нашего района: «Я на миру живу не горбясь,/Я для тебя храню поклон,/ Моя Архангельская область,/ Мой Верхне-Тоемский район./ Поклон лесам твоим и рекам,/ Твоим натруженным рукам,/ Твои нелегкие полвека – /Основа счастья на века…». На Фокинских фестивалях, проходящих раз в два года в Верхнетоемском районе Архангельской области, оно звучит всегда. Там ревниво относятся к факту моего землячества, считают своей и никому не хотят уступать.

Как девушка из глубинки попала в Литинститут?«Приехала домой из Москвы». Фото из личного архива

Я жила в деревне до 14 лет, мечтала поступить в педагогическое училище, но поступила в фельдшерскую школу (по довольно прозаической, в общем-то, причине: при поступлении в педучилище нужно было привезти с собой постельное белье, а его в деревне достать было непросто: мы жили очень бедно, спали на соломенных матрасах без простыней и пододеяльников). Учась в медучилище, писала стихи. После училища меня направили на лесоучасток Ягрыш в 40 км от дома. Запомнилась дорога туда – вез меня на телеге извозчик из лесоучастка, погонявший свою лошадку беспощадными матюгами, комары заедали… Стала я заведующей медпунктом. Отработала год – и все это время писала стихи. 

Встреча Михаила Шолохова на вокзале в Москве по возвращении из заграничной поездки после вручения Нобелевской премии. Фото из личного архиваЯ знала о существовании Литинститута в Москве при Союзе писателей – отобрала штук десять своих стихотворений, отпечатала на серенькой бумажке с двух сторон и послала туда, ни на что, в общем-то, не надеясь. Обратный адрес указала мамин. Через некоторое время от мамы приходит бандероль – в ней журнал «Москва» с подборкой стихотворений Виктора Бокова, над подборкой надпись: «Ольге Фокиной с любовью к ее стихам». Он был в числе рецензентов, к которым попадают рукописи, присылаемые в Литинститут. Потом пришло письмо от Нины Бондаревой, секретаря приемной комиссии, с вопросом: «Читали ли вы стихи Марины Цветаевой?» (один из рецензентов усмотрел в моих стихах подражание Цветаевой). Это имя в то время было под запретом, и я, конечно, не слышала о ней. Решила честно ответить. А поскольку у Нины Александровны почерк был размашистый, я неверно прочитала фамилию и ответила: «К сожалению,  с творчеством Марины Увераевой я не знакома». В ответ быстро приходит неофициальное письмо: «Дорогая Оля,  мы поняли, что Марину Цветаеву вы не читали, раз вы не знаете ее фамилии. Приезжайте сдавать экзамены».

«Архангельск, 1964 г. Выступление на стадионе «Динамо». Композитор Азон Фаттах приехал без исполнительницы и попросил меня… спеть песню на свои стихи. Я пою «Здравствуй, речка Паленьга». Фото из личного архиваВ Литинституте набор небольшой – чуть больше 40 человек – это и на поэзию, и на прозу, и на критику, и на драматургию, и на переводы. Конкурс огромнейший. Расчета на то, что примут, особо не было, и я маме сказала: не расстраивайся, я только Москву посмотрю – и обратно. В первый раз в жизни поехала на поезде. Единственный совет, который дал мне перед отъездом старший брат, бывший моряк Северного флота, – «будешь в метро выходить с эскалатора – ноги выше поднимай, чтоб подошвы не оторвало». С этим напутствием я и поехала в столицу. Все обошлось, подошвы остались целы. Но домой я не вернулась – поступила и 5 лет жила и училась в Москве.

«С Сергеем Викуловым. Обсуждаем стихи Николая Рубцова». Фото из личного архиваНаш набор был первым с предпочтением к глубинке, что называется, «от сохи». Училась я в семинаре у Николая Сидоренко (кстати, к нему же чуть позже попал и Коля Рубцов). Довольно спокойный, даже безэмоциональный, он, однако, не мешал нам развиваться каждому в свою сторону. Мы могли посещать семинары и других руководителей – ходили к Льву Ошанину, к Евгению Долматовскому, Сергею Смирнову.

В общежитии Литинститута (кстати, сугубо мужской ареал: из семи этажей женских было всего полэтажа) меня как бывшего фельдшера попросили организовать медпункт. И на втором курсе я освободила маму от обязанности отрывать от себя лишнюю копейку, чтобы послать мне, – обеспечивала себя сама.

С членами Вологодской писательской организации: Юрием Ледневым, Робертом Балакшиным, Василием Беловым, Василием Оботуровым, Михаилом Карачевым, Александром Романовым. Фото из личного архиваКак судьба привела вас, уроженку Архангельской области, в Вологду?

На самом деле сразу после Литинститута я пыталась вернуться на родину, в Архангельск, но прием оказался довольно прохладным. Не устроившись на родине, я ненадолго вернулась в Москву, участвовала в IV Всесоюзном совещании молодых писателей. Помню, первый секретарь ЦК комсомола Павлов, открывая его, с трибуны начал так: «К нам приехали: Ольга Фокина, фельдшер из Архангельской области», – и дальше стал перечислять других. Следом в центральном партийном печатном органе – газете «Правда» – на первой полосе напечатали мое большое стихотворение «Черемуха». В общем, триумф: Фокина в почете.

Бракосочетание с Александром Чурбановым. Свидетели – Ольга Белова, супруга Василия Белова, и писатель Владимир Аринин. Фото из личного архиваА за два месяца перед этим вышла моя книжка «Сыр-бор» в издательстве «Молодая гвардия» – сразу после совещания весь тираж расхватали и стали продавать уже как дефицит – из-под полы.  Меня сразу порекомендовали в члены Союза писателей; радиостанция «Юность» отправила меня в командировку в Артек, это была моя детская мечта. Я бродила у моря, поутру приходила на утес Качалова, слушала, как начинают просыпаться лагеря, горнист играет сбор… Туда же мне пришла телеграмма, что меня приняли в Союз писателей СССР. С сегодняшней точки зрения все выглядит очень сказочно – но моя судьба и вправду похожа на судьбу Золушки.

«Вот оно – счастье! С полугодовалой Ингой на опушке леса». Фото из личного архиваА потом я написала в Вологду, Ивану Полуянову, которого я знала раньше, он передал мое письмо Сергею Викулову, который собирал в Вологде литературные силы, чтобы организовать отделение Союза писателей. Он очень тепло откликнулся: приезжайте, если понравится – поможем с работой, квартирой. Викулова я знала по Литинституту – он учился на высших литературных курсах, знала я и Василия Белова, Александра Романова. Я приехала и попала в более чем родную обстановку, в родной писательский коллектив. Все они тоже были деревенщиками, мы работали примерно в одном ключе. Сейчас уже многих нет в живых – Полуянова, Викулова, Яшина, Орлова, Рубцова, Коротаева, Белова…  Из старой гвардии, по существу, осталась я одна.

Во время учебы в университете мы часто дискутировали на тему женской литературы. На ваш взгляд – существует ли действительно феномен женской литературы, женской поэзии и в чем его главные особенности, отличия от «мужской»? 

Конечно, отличия есть. Но я делю стихи на поэзию и непоэзию – а женская она или мужская… Поэзия требует и «женственности» (чувственности, эмоциональности) и «мужественности» (трезвого взгляда на жизнь). От пола она не зависит – все дело в личности автора. Иной раз в стихах женщин-поэтов такая жесткость, такой напор – любой мужчина позавидует. Разве у Марины Цветаевой – женская поэзия? По силе воздействия не уступит никакому мужчине. Это – глубина, страсть, откровенность, бескомпромиссность. Для меня Цветаева как поэт гораздо сильнее, чем, например, Борис Пастернак.  

Александр Чурбанов с дочерью Ингой. Фото из личного архиваНасчет «женскости» поэзии. В советское время, к примеру, совершенно не поощрялась любовная лирика, считалось, что это слабость – в  рецензиях слово «романсовость» звучало ругательно. И мы всегда стихи о любви отодвигали в конец сборников, не выпячивали, а вперед – общегражданское, социальное. Мне это тоже было близко: я выросла среди братьев, старалась все уметь и на женские слабости смотрела скептически: надо преодолевать, нельзя расслабляться. Слабости я в себе не поощряю и редко позволяю. Даже в стихах о любви я бываю довольно жесткой.

В одном из интервью вы сказали, что не любите давать интервью. Казалось бы, вы относитесь к тому поколению поэтов, которые «гремели», выступали много и часто, были на виду... Вы не любите публичности?

Маленькая Инга в деревне. Фото из личного архиваМожно сказать, что я из «тенелюбивых». Хотя публичности, в принципе, не чуждаюсь. Раньше приходилось выступать очень много, в разных аудиториях – от концертного зала им. Чайковского и Колонного зала Дома союзов до разных рабочий аудиторий, прямо на заводах. Много ездила по стране – повсеместно шли декады литературы и искусства, мобилизовывались лучшие культурные силы страны. Помню большие поездки в Якутию, Туркмению, Казахстан, на Украину, на Кузбасс. Позже мы от Союза писателей летали выступать в Италию с Робертом Рождественским, Расулом Гамзатовым и Виталием Коротичем; летали в Австралию с Егором Исаевым, лауреатом Ленинской премии; летали в Канаду… То есть когда была возможность, я, конечно, не отказывалась куда-то съездить, но и не особенно рвалась: дома были дети, да и по натуре я домоседка.

Сын Саша. Фото из личного архиваРасскажите о том, как рождаются стихи – о самом процессе. Как это происходит? В каком состоянии чаще пребывает человек, когда  творит?

Нет никакого «особенного» состояния. Наоборот – у меня легче всего стихи рождаются на ходу, за каким-то посторонним занятием. В детстве (а детство было голодное, мы с самой ранней весны, как только появлялись первые признаки растительности, находились в поисках «подножного корма»: листочки щавеля, съедобные корешки, ягоды) я уходила собирать землянику – руки заняты, а голова свободна, и в ней рождались песенки. Мелодии я брала из известных песен, которые слышала от взрослых (мы, дети, были завсегдатаями колхозных праздников – взрослые пели частушки, песни, а мы слушали, наблюдали, запоминали, заряжались народной поэзией), а слова сочиняла свои. Бывало, такие чувствительные, что пою их – и плачу. Нравились стихи других поэтов – но хотелось поведать о своем. Мама рассказывала, что когда мне было годика четыре, я сидела на подоконнике и распевала: «Под окошечком растут зеленые цветочки, мама, любишь ли меня на сыром окошке?» Мама спрашивает: «Окошко-то почему сырое?» Я отвечаю: «Я выросла большая, уехала далеко, тебе грустно, ты плачешь – вот окошко и сырое от твоих слез». В общем-то, я предсказала свою судьбу. Хотя мама, конечно, не плакала, когда я уезжала, – суровая деревенская жизнь не особо располагает к слабости.

«С художником Николаем Баскаковым, мужем Джанны Тутунджан. Мы дружили семьями и часто отдыхали вместе с детьми на природе». Фото из личного архиваКак быт сказывается на творчестве?

Для меня быт – не тягость, а источник творчества. Под покачивание детской коляски, кстати, великолепно писались стихи. В любом труде есть поэзия, если делать его с пониманием нужности, помнить, что «сладок будет отдых на снопах тяжелых». Любой быт можно сделать радостным, если стараешься для любимых. Мы с ребятишками жили душа в душу, я могла с ними рядом спокойно писать, читать, работать. Я воспитывала детей, по существу, одна, даже в садик их не отдавала – таскала везде за собой, с моей профессией это возможно. Несколько раз оставляла их у мамы в деревне, когда ездила на Съезд – они так меня ждали, что Инга залезала на крышу двухэтажного дома и втаскивала туда маленького Саньку – высматривать, не идет ли мама…  Школьниками они уже оставались дома одни, когда я ездила в командировки. Оба они у меня добросовестные ребята, учились всегда хорошо, с красными дипломами закончили институт: Саша – физмат, Инга – филфак. Я никогда не позволяла себе жить роскошно и детей не баловала – может, поэтому они так ответственно относились к тому, что дано, понимали – чтобы что-то иметь, нужно потрудиться.

КС детьми Ингой и Сашей. Фото из личного архиваак вы относитесь к творчеству дочери, к ее успехам на поэтическом поприще? 

Для меня огромное счастье, что Инга оказалась не посторонним мне человеком в литературе. Я унаследовала мамину тягу к поэзии, осуществила ее неосуществленные возможности и, наверное, передала это Инге по наследству. Мне в детстве не хватало музыки – мы слышали только гармошку на праздниках и патефон у соседей. Поэтому меня порадовало, что Инга с детских лет потянулась к музыке. Я часто брала детей с собой, когда ездила на выступления (оставить было не с кем). Думаю, это было им, говоря нынешним языком, «не в кайф» – подолгу молча сидеть в уголке и слушать мамины стихи.  Но специально я никогда их в литературу не тянула. Инга окончила музыкальную школу, потом – музучилище. Могла бы поступить в консерваторию, но литературная жилка пересилила, и она предпочла филфак.

Лыжница. Фото из личного архиваОднажды я в группе творческой интеллигенции поехала на теплоходе в Тотьму на церемонию установки памятника Николаю Рубцову, взяла с собой Ингу – ей было лет 17. И вот ночью один студент Литинститута случайно падает за борт – кажется, вышла ссора, точно не знаю. А был октябрь, темно и очень холодно. Теплоход остановили и спасли его из пучины. Я, как бывший медик, откачивала-растирала, а для Инги это оказалось потрясением, после которого у нее «полились» стихи. Поскольку основа, подготовка была – стихи сразу оказались очень неплохие. Ее довольно быстро приняли в Союз писателей (я, честное слово, никогда ее не протежировала). Потом – учеба в институте, замужество, дети, аспирантура, преподавание… Она несколько стесняется себя пропагандировать в качестве поэта – мол, я тебе не конкурент. Я возражаю, что мы работаем в совершенно разных ключах; у нее философские, любовные стихи; ее лирика гораздо тоньше. И читатели у нас разные – у меня более возрастной, у нее – молодой.

Даете ли Инге советы, комментируете, критикуете ее произведения?

Творческого человека критиковать нельзя. И советы давать тоже опасно. Однажды – она была еще студенткой – я в ее отсутствие подметала комнату и нашла на полу черновик какого-то стихотворения. Прочитала и потом попыталась что-то ей подсказать. Реакция была бурной: «Оно еще не доделано, я тебе не разрешала!..» В ее творческий процесс я не вмешиваюсь, только если сама попросит совета, что бывает редко.

Ольга Фокина. Фото из личного архиваЛитературная подготовка у нее ничуть не хуже, чем моя – очень сильный филологический факультет Вологодского пединститута, аспирантура в МПГУ им. Ленина, курсы психоанализа, которые литератору тоже не помешают.  Дело только в том, как она распорядится своим временем и своими способностями. Она очень жадный до жизни человек, увлекается многим – я иногда боюсь за нее, нужно ведь уметь и сосредотачиваться на чем-то одном. Но это уже характер – характером она в отца, Александра Чурбанова, который тоже был человек очень увлекающийся.

Больной вопрос: сегодняшние дети мало читают. И, пожалуй, поэзия страдает больше всего, потому что ее восприятие требует особой работы ума и души. Каков ваш прогноз – не будет ли поэзия в скором будущем понятна только избранным?..

Помните, я сказала, что «человечеством движет нужда»? Так вот, в плане чтения сейчас, наверное, в том и беда, что нужды нет. Ни в чем. Везде – переизбыток. Мы раньше, когда был читательский бум, подписывались на все издания, дрожали над каждой книгой, а теперь дети из книг домики строят. Для них уже не драгоценность то, что внутри. И в плане информации – тоже колоссальный переизбыток. Нынешние дети – компьютерные, сидят в интернете, им это легче и интереснее. Это их право. И школа ориентирует на интернет – куда без него? Если для нас в детстве книга была единственным светом в окошке, не было ни радио, ни кино, ни телевидения, сейчас – другие способы насыщения. Но думается, что не все так плохо, книги «списывать» рано. Из личных наблюдений за внучкой: вроде бы не особо любила читать, но пришло время, 17-18 лет – и она в деревне не отрывается от классики, все лето лежит с книгой. Так что всему свой черед. Дозреют. А насчет поэзии – читающих и любящих стихи, может быть, и стало меньше, но пытающихся сочинять – не убывает. Поэтому не все потеряно.

Как вы оцениваете сегодняшнее состояние российской поэзии?

Ни дня – без строчки! Черновики стиховНе берусь оценивать: поэты разобщены, интернетом пользуются не все (я в их числе). А молодые, в том числе вологодские, сейчас все в основном в интернете – поэтому я их почти не знаю, только по редким изданным книгам, отзывам в «Литературке» – Марию Маркову, Нату Сучкову, например. Они, конечно, работают уже в совершенно другом ключе, в своей стихии, в своей атмосфере – я к этому отношусь спокойно, стараюсь не вмешиваться. Мы живем параллельными жизнями. Это всегда было и будет: помню, в молодости творчество многих возрастных поэтов (в том же Архангельске) казалось мне неубедительным; для меня кумирами были Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Маяковский – думалось, если уж взялся за перо, писать надо никак не хуже. А сейчас у молодежи в чести все, что не в традиции. Эти процессы бывают в любой переломный момент. Я считаю, пусть каждый работает в своем ключе, пройдет время – и будет видно, что к чему.

Согласно старой шутке про оптимиста и пессимиста, пессимист – это хорошо информированный оптимист. А оптимист – хорошо инструктированный пессимист. А вы – оптимист или пессимист?

Я оптимист. Ориентируюсь на мудрую фразу Соломона: «Пройдет и это».

Есть ли такие моменты в жизни, о которых вы сожалеете? Что бы вы, оглядываясь назад, изменили?

Как говорится, история не имеет сослагательного наклонения. «Не жалею, не зову, не плачу». За все, что было и не было, я благодарна судьбе.