Премьера пьесы «Вишнёвый сад»

17 октября 2008 г.

Грустная душа карнавала

17 октября Театр для детей и молодёжи открыл новый сезон премьерой пьесы А. Чехова «Вишнёвый сад» (режиссер Б. Гранатов, художник-постановщик С. Зограбян, художник по костюмам О. Резниченко).

Как будто бы серый картон, а на нём объемными красочными пятнами – цветы. Как будто бы пыльное стекло, а за ним – птицы экзотической окраски пера. Так в будни нашего профанного времени, которое «знай себе проходит», врывается карнавал.

Есть рамка, а есть цвет; есть окно, а есть движение ветра; есть разум, а есть музыка. И музыка жестока: она никогда не даст алчущему разуму ключей к пониманию себя. А если и даст – ключи будут от пустой клетки, от пустой оконной рамы, от чемодана, в котором – ап! – открывается боковая стенка, и ничего уже нет. «Шарлотта! Покажите фокус!».

Пьеса «Вишнёвый сад» прекрасна свободой, которую даёт режиссёру, ибо смыслы её неисчерпаемы и все равнооправданны. И любой персонаж может выйти на передний план.

Сам Чехов «центральной ролью в комедии» считал Лопахина. Этот образ трактовали по-разному: от школьного злодея до «нового русского» дельца в стандартных постановках, от преданного друга семьи, мужественного и деятельного Лопахина В.Высоцкого в легендарной постановке А. В. Эфроса на «Таганке» – до пугающе утончённого Е.Миронова в «Вишнёвом саде» Э. Някрошюса. Лопахин Э.Аблавацкого прежде всего человек. «Он хороший человек», - искренне и безразлично бросает Раневская. Хороший, нормальный, умный, рассудительный, обычный. Нестандартность Лопахина в том, что он находится на границе: за спиной логичный мир работы и денег, проступков и наказаний, ума и награды, а в глазах – карнавал. Карнавал по М.Бахтину – как яркость и радость в момент разлома и хаоса; как свободное бытие в момент безвременья; как смех против смерти. Лопахина тянет к этому празднеству. И к Раневской. Но шутить, танцевать, просто не думать – получается плохо. Потому, что для этого надо перестать быть человеком и стать музыкой.

Музыкой (поэзией, скрытым ритмом жизни – назовите, как угодно, ибо это невыразимо словами) и представлена Раневская Яны Лихотиной. Её красота не человечна, несколько механична, потому, что, несмотря на всеобщее мужское внимание, она не женщина, а удивлённая и грустная душа карнавала. В Раневской Лихотиной нет избыточной страстности, нет усталости – земных черт, которыми так часто отягощают этот образ. За ней – только цвет и танец. Не сад меняет времена года – Любовь Андреевна меняет платья и повадку (уникальна пластика актрисы; как всегда в ТЮЗе, великолепно оформление спектакля). И если Раневская – любовь, то та любовь, которой синоним – гармония. Для общей гармонии она удерживает и Лопахина, когда тот, уже вконец измученный попыткой докричаться до неё со своими логическими выкладками, хочет уйти. И для общей гармонии сцены она принимает позу внимательной ученицы, чтобы его выслушать. А он, сначала обескураженный, поддаётся этой игре, и начинает по-учительски расхаживать по сцене, по-учительски говорить, всё ещё не понимая, что смысл слов не имеет значения – только тон, только тон.

У каждого персонажа свой тон, свой облик, свой ритм – и они не путаются. Шарлотта (Е. Авдеенко) – живое воплощение карнавального начала, потому в данной постановке она едва ли не центральный персонаж. Варя (Л. Кочнева), грустная и прекрасная. Дуняша (Е. Казанская) хочет сказать словами то, чего сказать нельзя; комична фраза «я – девушка деликатная», сопровождаемая явным намерением ударить непонимающего этого Яшу. Аня (А. Петрик), в начале спектакля близкая, почти тождественная музыке-Раневской, а потом всё дальше отходящая от неё в рацио и серость. Мало знающий, но любящий учить великовозрастный мальчик Петя (А. Лобанцев). Фирс – музыкальная и «чеховская пауза» – в исполнении А. С. Кленчиной.

А в глубине радости и шума, там, где прячется причина, – как и положено, одиночество и надрыв. Так просыпается в ладье-колыбели забытый Фирс, так Шарлотта «выпевает» свой известный монолог, так Раневская прощается с садом. Какая разница, 22-го ли августа и какого года, если всё равно придётся прощаться, если в финале – всё равно смерть? Так не лучше ли забыть, проверяй - не проверяй, хлопочи, переспрашивай, а белая ладья (древние хоронили в ладье) висит на сцене, и кто-то должен отправиться в ней на тот свет.

Какой совет против этой музыки может предложить Лопахин? Всё-то он пытается дать кому-нибудь денег, потому что больше дать ничего. Но в карнавале всегда всё наоборот – и денег дают самому Лопахину. Тот самый Симеонов-Пищик (С. Вихрев), который просит помнить, что был такой, мол, Симеонов-Пищик, был, и ходил в этот дом.

Уходит Раневская – как будто цвет уничтожается снегом, и остаётся один белый-белый пустырь. Как будто кто-то забрал подарок, и бросил на пол серую почтовую коробку. Как будто душа… Но здесь стоит остановиться. Потому, что цветы вянут, но цвет – вечен. Потому, что жизнь жизнью, а музыка звучит всегда.