12+

Художник Евгений Соколов: «Возможно, из-за пережитых бед и захотелось окружить себя прекрасным»

Евгений Соколов в деревне Леушкино. 1970 г.Заслуженный художник России Евгений Соколов родился 7 января 1937 года в поселке Чебсара. Ему было четыре года, а старшему брату семь, когда началась Великая Отечественная война. Чебсару бомбили: в одну сторону через станцию шли составы с войсками и оружием, в другую – с ранеными и эвакуированными. В поселки были развернуты госпитали. Отец ушел на фронт, и ко всем лишениям братья с матерью приспосабливались как могли. Сегодня художник воспоминает военное лихолетье…

***

Я родился в поселке Чебсара – эта железнодорожная станция была расположена между Вологдой и Череповцом. Родители мои из крестьянской семьи, но в деревне они жить не захотели и переехали в Чебсару, рабочий поселок. Чем он славился? Там был кирпичный завод – вот и всё производство.

Отец был на этом предприятии машинистом, всё его образование – три класса. Мать моя Христина Ивановна вообще была безграмотная. В глубинке оно так в основном и было. Бабушка по матери мне рассказывала: «У меня в семье было семеро детей, из них четыре дочки. Девкам-то образование незачем – и так проживут, парням нужно – вот и кончили все по три класса».

Евгений Соколов. Майский вечер. Загорье. 1982Родители приехали в Чебсару, перевезли из деревни небольшой домишко, но совсем скоро началась война, и отца забрали на фронт. Практически сразу он попал в плен под Новгородом, но об этом я узнал уже много позже. Мать ни читать, ни писать не умела, как я уже говорил, и осталась с двумя малолетними детьми.

В поселке в то время было тысяч пять жителей. Что было в Чебсаре, кроме кирпичного завода? Райисполком, больница, школа, столовая и, конечно, железнодорожный вокзал. Километра через три от Чебсары находился льнозавод. Жители, если не работали на заводе, занимались в основном сельским хозяйством.

Кирпичный завод был по тем временам современным – одна из труб почти сто метров высотой. В Чебсаре было много красной глины, ее выкапывали экскаватором, привозили на вагонетках на этот завод, и уже из этой глины делали кирпичи. Потом обжигали в печи Гофмана – сухой кирпич загружали в пространство печи, в потолке и по сторонам там были отверстия, через которые сбрасывали дрова – несколько суток это всё горело. Когда становилось ясно, что кирпич готов, то одну стенку печи раздвигали, и неделю примерно кирпич остужался. Потом прямо туда подгоняли железнодорожную платформу, и рабочие всё туда грузили. Местных рабочих было мало, и в Чебсару командировали людей из Ленинграда. Я тогда был маленький и не понимал, что это были за рабочие, согласитесь, не так просто вытащить кого-то из Ленинграда в какую-то Чебсару на завод. Теперь думаю, что, наверное, это была молодежь, которая должна была уехать за 101 километр. То есть из семей репрессированных, тех, которые в тюрьме сидели… Им предлагали деньги и отправляли на работу. Были среди них и мужчины, но в основном приезжали женщины, молодые девчонки. Помню: бойкие все, сорвиголовы. Общежития у них не было, жили в основном на частных квартирах, где кто пустит. Они получали копейки и за жилье какой-нибудь бабушке эти копейки и отдавали. Почему я так много говорю про кирпичный завод? Дело в том, что когда я уже был взрослым и учился в художественном училище, летом я приезжал на каникулы и там подрабатывал – грузил кирпич. Помню, самое большое, сколько смог погрузить за смену – пять тысяч кирпичей.

Евгений Соколов на набережной Вологды. 2004 годМать решила не устраиваться на работу, она понимала, если начнет работать на заводе, то детей ей не воспитать. Ей очень хотелось, чтобы мы окончили школу – десять классов мы отучились с братом – она свой долг выполнила. Как ей это удалось, живя без копейки – другой вопрос. Она понимала, что надо семью кормить и держала козу – излишки молока продавала. В то время хлеб выдавали по карточкам – 300 граммов на человека, деньги с продажи молока шли на выкуп хлеба. Пускала к себе двух-трех девчонок с завода жить. Это всё и давало возможность не умереть с голода. Думаю, в военное время мы выжили только благодаря матери, а ей помогала крестьянская мудрость.

Станцию нашу бомбили сразу в 1941-м – она была по дороге от Вологды в Ленинград, который тогда был в окружении. Раненых и эвакуированных надо было вывозить, солдат и оружие отправлять, и это была единственная дорога на север. Как вспоминаю, дыхание перехватывает – эшелоны шли с Ленинграда – люди, больные, голодные, нищие, ехали в простых вагонах, и единственное, о чем они думали, – выбраться оттуда живыми. Не могу рассказывать без боли… С собой они везли то, что только можно было прихватить, последние ценные вещи, которые остались. На станции, когда поезд останавливался, они выходили голодные и обессилевшие и за еду предлагали всё это: кто-то кольцо золотое, кто-то даже крестик. Помню, мой учитель рисования получил этюд Левитана за пару картошин.

Евгений Соколов. Дорога к озеру. 2014Мертвых было очень много – их выгружали на станции, больных и умирающих с голода тоже – это самые страшные воспоминания. Больница наша стала военным госпиталем, туда доставляли тех, кто дальше ехать не мог. Некоторые выжившие сходили с поезда и оставались здесь, пристраивались к каким-нибудь бабулям, пытались начать работать. Мертвых нужно было доставить на местное кладбище – хоронить их было некому – одни старики остались. Был один пожилой мужчина с лошадью, помню, в зимнее время мертвых собирали в ящик, и он их вез на кладбище. На само кладбище я не ходил, но очевидно: для них была одна общая яма…

Эшелоны с эвакуированными, мне так кажется, немцев не особенно интересовали, их цель была поезда, которые шли в сторону Ленинграда и перевозили бойцов и оружие. Поэтому нашу Чебсару регулярно бомбили. Состав приходил на станцию, из него моментально выбегали все живые и прятались в укрытие – ждали, когда немцы закончат обстрел с воздуха. Потом люди выходили и смотрели, что уцелело.

Художник за работой. Мюнхен. 1960 г. Раненых размещали в маленькой районной больнице, где скоро совсем не осталось места, тогда и наша начальная школа превратилась в госпиталь. Мы, первоклассники, стали заниматься в одном из кабинетов райисполкома. И только, когда закончилась война, вернулись на прежнее место. В военное время нашему классу ежедневно выделяли буханку хлеба, но голод постоянно ощущался.

Когда мне было шесть лет, я пошел в подпаски, помогал одной женщине – звали ее тетя Паня – пасти коз. Почему коз? Коров содержать было очень сложно, а коз – веники наломаешь и корми. Я хорошо бегал и коз легко загонял, мать покупала маленьких козлят у жителей, которые не могли их содержать, и я их пас – к осени у нас было мясо и шерсть, и налоги тех лет нам удавалось выплачивать. Кое-что зарабатывал, следя за чужими животными, хозяйки приносили немного хлеба, пряник какой-нибудь. И мы были рады этому. Так и шло: в зимнее время с братом учились, в летнее – подрабатывали – я подпаском, он на кирпичном заводе.

Вообще мы с братом не боялись физической работы – грузили кирпич, копали осушительные канавы. Иногда осенняя дождливая погода не позволяла вовремя убрать колхозную картошку, и урожай уходил под снег. Весной с первыми проталинами мы шли на поля с лопатами и ведрами выкапывать осенний урожай. Копали это грязное месиво не для колхоза – для себя. Дома промывали и из мороженого крахмала пекли лепешки.

Евгений Соколов. День прошел. 1983Время было тяжелое еще и потому, что косить частным образом для скота было запрещено – все нужно было делать для колхоза. Ты косил сено для колхоза, и что-то вместо зарплаты получал на себя. Налоги были непосильные, но нужно было содержать армию и пленных. Моя мама, естественно, тоже косила. Когда совхозы откосятся, оставались, как в народе говорили, «окоски» – там и можно было накосить для себя. Она ходила по железной дороге до своего покоса. Когда я уже учился на третьем курсе Ярославского художественного училища, она погибла – попала под поезд.

Детство было тяжелым, мы старались выживать как могли. Сначала даже не было места, где помыться – бани не было у нас. И мылись мы в обыкновенной русской печи. С утра она топилась, а вечером мы выгребали золу, уголь, брали солому и забирались туда. Мылись щёлоком – раствором золы. Его настаивали, и можно было обжечься, если он слишком перестоял. Этим же стирали. Посидишь так в печи – мать тебе тазик потом подаст. У кого печь была, тем повезло – внутри мылись, ночью спали на ней.

Одежду отца мать перешивала сначала на старшего брата, потом на меня. Нужда научила выделывать телячьи шкуры и шить из них сапоги. Всё время боялись, что за неуплату непосильных налогов вдруг придут агенты и опишут самовар или швейную машинку. Эти вещи, кроме зеркала и фикуса, были в доме самые ценные.

Евгений Соколов на реке КемаДети в любое время дети, даже в военное. Хоть и голодные, но все равно веселились. Мы собирались возле большой печи, где обжигали кирпич. Сверху там была большая конфорка, куда дрова кидались, было тепло. И пацаны из поселка там устраивали посиделки. Все всегда были голодные и что-то придумывали, а рядом располагался совхоз, где выращивали картошку, капусту, горох и поставляли на фронт все это. И мы, пацаны, бегали воровать картошку – по карманам наложили и бежим к печи. Конфорку перевернем – огонь есть, и так картошка и запекалась. Наедимся и идем домой, зная, что там есть нечего – ни хлеба, ничего нет.

Как я уже сказал, голодали все. Помню, как-то в нашем поселке оказалась финка – как попала, не помню, но работала она на кирпичном заводе, а жила в общежитии. Однажды я видел, как из окна общежития она подозвала к себе собаку уличную, а потом облила ее кипятком. Ну и съели ее, конечно. Всех собак во время войны подобрали. Такое жуткое было время, что и говорить.

Победные дни мая 1945-го прекрасно помню – все, кто жил в поселке, выбегали на станцию к поездам. Шли «теплушки», а на них радостные солдаты с губными гармошками, веселые! Все пацаны на них бежали смотреть – а они играли и пели. На некоторых поездах трофейные мотоциклы везли. Весь народ приветствовал солдат, а кто-то ту же губную гармошку получил от них в подарок.

Евгений Соколов. Лето. Незабудки. 2006Когда война закончилась, стало чуть легче, уже можно было думать и о будущем. Какая у меня мысль, почему я пришел к живописи? Я был подпаском, поэтому всё время находился на природе. И, несмотря на страшное военное время, на постоянный голод, это присутствие природы помогало, именно в природе я видел прекрасное. Это меня спасало, я думаю. Природа, я знаю, обладает чудодейственной силой, успокаивающей и помогающей преодолеть любые невзгоды… И учитель рисования мой, Сергей Максимович Смирнов, был очень хорошим человеком. Образования у него не было – любитель. Но он детям тоже всегда стремился привить чувство прекрасного. В 1954-м году я закончил десятый класс, и у меня тогда было четкое желание стать художником. Возможно, из-за пережитых бед и захотелось окружить себя прекрасным. И мы, трое пацанов из школы, так и решили: станем художниками. Наивные были (улыбается). Мы же ни бумаги настоящей не видели, ни карандашей, ни красок толком. Рисовали на обратной стороне конторских документов в школе. Карандаш добудешь как-нибудь и вперед. Но все равно решили – едем поступать в Ярославское художественное училище – самое близкое к нам.

Так и приехали в Ярославль, дети там были, конечно, более образованные, а мы-то, чукчи из деревни, и в городе настоящем не бывали. Но все трое поступили – директор училища понял, что у нас огромное желание – а к концу первого года мы ярославских обошли. И в итоге из 30 поступивших на курс художниками потом стали только трое, остальные – преподавателями. И среди этих троих я.

***

Евгений Соколов. В минуты музыки. Поэт. 1986. Холст на оргалите, левкас, яичная темпера (ферапонтовские пигменты). Из собрания Вологодской областной картинной галереи.Евгений Александрович Соколов – признанный мастер лирического пейзажа, широко известный не только в России, но и за рубежом. После окончания Ярославского художественного училища он долгое время жил в Череповце, а потом перебрался в Вологду. Именно на Вологодской земле произошло становление Соколова как художника. Главная тема его творчества – природа северного края. Чистая, одухотворенная красота природы, овеянной духом гармонии, тишины и покоя, всегда восхищала ценителей его работ. Евгений Соколов также хорошо известен поклонникам творчества Николая Рубцова – он является автором одного из самых известных художественных полотен, посвященных лирику, – «В минуты музыки. Поэт».

Записала Юлия Шутова. При подготовке текста также использованы
материалы каталога «Евгений Соколов. Времена года» (Вологда, 2013)

Поделиться
Класснуть