12+

Ирина Джапакова: «Мне кажется, что камерные формы – это будущее театра»

Творческий вечер Ирины Джапаковой в Камерном драматическом театре
Ирина Джапакова среди студентов Саратовского театрального училища. Фото из личного архива Фото из личного архива Фото из личного архива Фото из личного архива Фото из личного архива Фото из архива Камерного драматического театра Фото из архива Камерного драматического театра Фото из архива Камерного драматического театра Фото из архива Камерного драматического театра Сцена из спектакля «Пять четвертинок апельсина» Сцена из спектакля «Шекспир RUSSKIY» Сцена из спектакля «Была не была» Сцена из спектакля «Федра» Сцена из спектакля «Малые супружеские преступления» Сцена из спектакля «Это я - Эдит Пиаф!»
  • Творческий вечер Ирины Джапаковой в Камерном драматическом театре
  • Ирина Джапакова среди студентов Саратовского театрального училища. Фото из личного архива
  • Фото из личного архива
  • Фото из личного архива
  • Фото из личного архива
  • Фото из личного архива
  • Фото из архива Камерного драматического театра
  • Фото из архива Камерного драматического театра
  • Фото из архива Камерного драматического театра
  • Фото из архива Камерного драматического театра
  • Сцена из спектакля «Пять четвертинок апельсина»
  • Сцена из спектакля «Шекспир RUSSKIY»
  • Сцена из спектакля «Была не была»
  • Сцена из спектакля «Федра»
  • Сцена из спектакля «Малые супружеские преступления»
  • Сцена из спектакля «Это я - Эдит Пиаф!»
Творческим вечером «Рассыпая звезды» отметила 30-летие игры на вологодской сцене Ирина Джапакова – лауреат Государственной премии РСФСР имени Станиславского и премии имени Марины Щуко, заслуженная артистка России. Ирина Джапакова окончила Саратовское театральное училище им. И.А. Слонова. Работала в Русском драматическом театре (Северная Осетия), Иркутском областном драматическом театре им. Н.П. Охлопкова, Орловском академическом драматическом театре им. И.С. Тургенева. В 1979–1983 и в 1991–1999 годах была актрисой Вологодского ТЮЗа. В 1999 году стала одним из основателей Камерного драматического театра.

В преддверии юбилейного вечера мы побеседовали с актрисой о перипетиях актерского творческого пути, о назначении театра и об отношении к зрителю.

Ирина Михайловна, что для вас значит эта цифра – 30 лет на вологодской сцене? Имеет ли смысл для артиста понятие карьеры?

Я начала работать в вологодском ТЮЗе в 1979 году, потом на какое-то время уезжала из Вологды. В молодости мне казалось, что жить больше трех лет в одном городе я не смогу – это скучно, а среди артистов тогда было принято перебираться из театра в театр в поисках «своего» режиссера. Но мне повезло сразу и именно в Вологде – и с театрами, и с режиссурой, и со зрителем. А насчет карьеры – не знаю… Мне кажется, если человек создан для того, чтобы быть актером, то его обязательно заметят.

С кем из режиссеров вы работали?

Мой дебют, который в свое время сделал меня как актрису, – роль Любки в пьесе Аллы Соколовой «Фантазии Фарятьева». Было это в Орджоникидзе (нынешнем Владикавказе), куда я приехала в 19 лет после окончания Саратовского театрального училища. Ставил спектакль Александр Хугаев, режиссер Московского академического театра сатиры. Это был первый режиссер, который продемонстрировал мне, как это должно быть по-настоящему: актер – сотворец роли, и важно, чтобы он сам думал, сам ощущал, а не был марионеткой в режиссерских руках. Мне везло и дальше: уже в Вологде я встретила других замечательных режиссеров. У Бориса Цейтлина я в 21 год играла вдову Бегбик в спектакле по пьесе Брехта «Что тот солдат, что этот». Это был большой рывок в сторону глубины характера, гражданской и человеческой мощи. Очень интересной была работа и в поставленной Цейтлиным «Двенадцатой ночи» Шекспира – там я сыграла сначала Оливию, а потом и Виолу. Цейтлин много дал мне в профессиональном плане: показал, что ему как режиссеру очень важно и дорого актерское высказывание. На открытие реконструированного здания ТЮЗа спектакль ставил Валерий Баронов. Это была постановка пьесы Виктора Астафьева «Прости меня» – я играла там главную роль, за которую потом получила Государственную премию. Мягкий и интеллигентный человек, Баронов строил работу так, что все актеры были совершенно искренни. Режиссер Валерий Йонаш, выпускник ГИТИСа – очень тонкий психолог. Я у него в Вологде сыграла несколько интересных ролей, за ним же уехала в Братск вместе с группой артистов. Много работала с Борисом Гранатовым – очень уважаю его за то, что это предельно театральный человек. Мне было интересно его внимание к форме, очень нравился спектакль «Прошлым летом в Чулимске», у нас была замечательная творческая атмосфера. Потом была «Кармен». Я счастлива, что тогда же встретилась в ТЮЗе с изумительно талантливым человеком – Яковым Рубиным, принимала участие в его первых режиссерских пробах. А теперь это зрелый серьезный художник и безусловное явление в театральной жизни. Я просто благодарна судьбе, что она свела меня с ним.

Вы выступили одним из инициаторов создания Камерного театра – как родилась эта идея, что дало силы воплотить ее в жизнь?

Мне кажется, что камерные формы – это будущее театра. В годы советской власти бытовало заблуждение, что театр должен быть оружием в идеологической борьбе, должен нести идеи в массы. Во многих городах страны появились стандартные, как под копирку построенные бетонные здания театров – в актерской среде их в шутку называли элеваторами, где все ищут зерно роли. Но там зритель, сидящий выше шестого ряда, уже ничего толком не видит, не чувствует и не понимает – наши энергетические волны уже не достигают до него. В камерном театральном пространстве всё близко – отсюда предельное, точное актерское существование и «соучастие» зрителя. Мы заражаем друг друга, и в результате случается то самое чудо, ради которого люди приходят в театр... Спрашиваю как-то своего парикмахера после спектакля «Это я – Эдит Пиаф»: как, мол, тебе показалась моя прическа? А она говорит: я ничего не заметила – я видела только Пиаф!..

Я просто влюблена в камерные формы, хотя наши спектакли выдерживают и большие сцены – мы играем, например, в Череповце, играли на фестивале в Челябинске – их театр считается камерным, но в зале около трехсот мест, и ощущение совершенно другое.

В чем вы видите миссию вашего театра?

Анатолий Эфрос сказал, что театр под видом развлечения дает возможность самопознания. Думаю, это очень точная формулировка назначения театра вообще и камерного в частности. Каждый человек приходит сюда для того, чтобы попытаться найти ответ на какие-то свои вопросы, и самый главный из этих вопросов – зачем я живу? Мы постоянно пытаемся разобраться в этом сами и помочь другим – иначе для чего мы нужны?.. И вот «под видом развлечения» мы кидаем публику в разные жанры, в разные эпохи, в разные ситуации. Чтобы человек задумался, его всё время нужно ставить перед выбором.

Для камерного театра один из основных жанров – моноспектакль. Расскажите о своем опыте игры один на один со зрителем.

Я всегда ужасно не любила моноспектакли, просто не выносила! (смеется). Но когда в жизни Камерного драматического театра наступил тяжелый период – из артистов осталась я одна – тут и начались мои «моно». Сложно не то, что надо выйти к зрителю одной – у человека, выбравшего актерскую профессию, всегда есть, что сказать залу. Но мне казалось, что женские моноспектакли – это бесконечные жалобы, страдания и слезы. Как-то обидно было за женщин... Первым моим «моно» был спектакль по рассказам Володина «Почему мадонну всегда рисуют с младенцем?» Публике нравилось, но бывало и так, что женщины буквально бились в истериках. Видимо, подобных судеб очень много, и спектакль слишком сильно задевал за живое. Литературный материал был замечательный, но, вероятно, мы с режиссером не предложили выхода из ситуации – отсюда и столь болезненная реакция.

А потом мы начали ставить другие истории – многофигурные: «Континуум», «Пять четвертинок апельсина». Там много персонажей, и очень интересно побывать в «шкуре» каждого из них и через их судьбы рассказать свою историю. «Континуум» – это и трагедия, и комедия, и ультрасовременный материал в плане языка. «Пять четвертинок…» – совершенно шокирующая история: Ромео и Джульетта ХХ века, разделенные не абстрактной враждой двух родов, а противостоянием держав, сопротивлением фашизму.

Конечно, моноспектакль – это испытание для любого актера. И у нас в театре считается, что все обязательно должны пройти через это. Монодрама проверяет актера на зрелость. Рада, что в прошлом году у нас появились два новых «моно» – «Леди Макбет Мценского уезда» Елены Смирновой и «Школа для дураков» Александра Сергеенко. Новый моноспектакль готовит Вячеслав Федотов. И Яков Романович в этом деле настоящий ас – у него своя теория и методика работы с монодрамой.

Вообще, вкус к монодраме вологодскому зрителю привил именно Камерный драматический театр. Сначала появился «Кыся», поставленный Яковом Рубиным с актером Всеволодом Чубенко. Было очень непросто, первые спектакли и продавались, и воспринимались с большим трудом. Но «Кыся» до сих пор идет. И главное, что теперь в Вологде с удовольствием ходят на монодраму – привыкли и знают, что это интересно. Интересно в первую очередь потому, что плохой актер монодраму не сыграет – здесь он виден, как под микроскопом.

У вас огромный багаж ролей, сыгранных в разных театрах, в спектаклях разных жанров. Можете ли вы назвать свои любимые роли? Есть ли между ними что-то общее?

Да, сыгранных ролей очень много, а несыгранных, о которых мечталось, – еще больше. А общее между ними – это я.

Когда училась, мечтала о серьезных социальных героинях, вроде комиссара в «Оптимистической трагедии» или Вассы Железновой. Естественно, мечтала сыграть Джульетту, Антигону, Клеопатру – сыграть двух последних мне удалось. О мамаше Кураж я тоже мечтала, и счастье, что у меня случились две брехтовские работы. Но очень многое и мимо прошло. Безумно мечталось о Чехове, об Уильямсе. Кое-что я сыграла, а сейчас того, что я там могу сыграть, осталось очень немного – возраст ушел. Диктует свое и природа камерного театра – маленькая труппа не может позволить себе поставить большую многофигурную пьесу.

Во многих спектаклях вы поете – расскажите об этой стороне своего творчества.

Я пою, сколько себя помню – по словам родных, петь я начала раньше, чем говорить. У моего папы был замечательный бархатный баритон. Я сидела у него на коленях, он пел, а я слушала и пела вместе с ним. Потом были музыкальная школа и хоровая студия. В театральных училищах очень любят, когда студенты поют и танцуют, так что там пригодились и мои занятия вокалом, и моя спортивная школа. Я пела и плясала от души. У меня был большой голосовой диапазон – даже звали в две оперетты. Отказалась – хотела быть только драматической артисткой.

После училища очень долго не пела сольно, а потом в спектакли стали включать мои музыкальные номера. К ТЮЗовской постановке по Островскому «Не было ни гроша, да вдруг алтын» был написан жестокий романс – я его спела, и запись звучала, когда зритель входил в зал. Я очень гордилась этим. Со временем стала петь всё больше и больше..Я даже спела оперу Франсиса Пуленка «Человеческий голос», которую поставила бывшая заведующая музыкальной частью ТЮЗа Марина Ястребова. Это сложнейшая музыка, требующая от вокалиста огромного диапазона – до третьей октавы. Потом была музыкальная программа по Вертинскому, позднее появился спектакль «Небо в алмазах». Когда мы остались одни, буквально ниоткуда возник спектакль «Ниоткуда с любовью» – я пропела всё, что хотела, рассказала все стихи, которые наболели. Было в моем вокальном багаже несколько французских песен, и я давно мечтала сыграть Пиаф – родился спектакль «Это я – Эдит Пиаф!».

С вашим богатым сценическим опытом вы наверняка много размышляли на тему «артист и публика». Поделитесь своими размышлениями.

Я согласна с нашим режиссером: театр не в том, кто играет, а в том, кто смотрит. И у каждого зрителя рождается своя история – спроси любого, что он увидел, и всякий расскажет о чем-то своем. Честно говоря, зрителей я почти не вижу, тем более не вижу их глаз – могу только силуэты различить. Но я ощущаю какие-то потоки энергии, чувствую, понимают меня или нет. На малой сцене это проявляется особенно ярко. Я много лет работала в ТЮЗе – никто меня на улице не узнавал, а сейчас иду по городу – и со мной всё время здороваются незнакомые люди. Сначала я была в легкой растерянности, а потом поняла: мы же стали почти друзьями – я рассказала о самом сокровенном, а люди мне ответили. И я этому очень рада, потому что мне кажется, что это и есть театр.

Светлана Гришина

Поделиться
Плюсануть
Класснуть